Джаз-Медитация

И вот гаснет свет, мы смотрим друг на друга с легкой дрожью расставанья, которой поддаемся всякий раз перед самым началом концерта (мы переплывем реку, времени хватит и обол приготовлен, и вот контрабасист поднимает свой инструмент, что-то в нем пробуя, джазовая щеточка секундным ознобом пробегает в воздухе над тамбурином, а из глубины, оборачиваясь назад без всякой надобности, движется к роялю большой медведь в странном берете,- то ли феска, то ли ермолка,- он идет осторожно, одна ступня перед другой, и в памяти встает что-то связанное с заминированным полем или с культом цветов у деспотов-сасанидов, где каждый смятый цветок сулил садовнику медленную смерть. Едва Телониус садится за рояль, вместе с ним садится весь зал и следом проносится согласный шепот, обретая смысл всеобщего облегчения, потому что в манере Телониуса шагать по касательной сцены есть что-то от опасного каботажного плаванья финикийцев при постоянной угрозе сесть на мель, и когда этот корабль темно-медового цвета вместе с бородатым капитаном прибывает в порт, масонский причал «Виктории Холл» встречает его с таким вздохом, будто все птицы умиротворенно сложили крылья, будто все испытания - позади. И вот уже вспыхивают Pannonica или Blue Monc. Три тени, точно три спелых колоса, окружают медведя, который придирчиво осматривает все ульи клавиш, грубые лапы мягко скользят туда-сюда среди пчел, одуревших и шестигранных от звуков, и вот за одну минуту мы переносимся в ночь до времен, в первобытную и нежную ночь Телониуса Монка. Но такое не объяснить: роза - это роза, это-роза. Это - перемирие, и теперь есть заступник,может, хоть в каком-то проетранстве нас высвободят из плена. А потом к микрофону делает шаг Чарльз Роуз, и когда его саксофон властно прочерчивает свои резоны быть здесь и сейчас, Телониус, покорно уронив руки, какой-то миг слушает его, но затем, взяв левой еще один легкий аккорд, встает, раскачиваясь,- этакий медведь, который всласть налакомился медом, и теперь бы ему вздремнуть где-нибудь во мху - и, обойдя табурет, опирается о край рояля, отмечая ритм ногой и беретом, пальцы его снова скользят, но уже по краю, над клавишами, там, где бы стоять бутылке пива или пепельнице, впрочем -это рояль Steinway & Sons. А затем его пальцы, как бы исподволь начав сафари, уже крадутся по крышке рояля, но сам медведь стоит все также мерно раскачиваясь, потому что Роуз, контрабасист и ударник сплетены воедино таинством собственной троицы. А Телониус, устремленный в свое головокружительное путешествие, продвигается, почти не сходя с места, сантиметр за сантиметром, к хвосту рояля, до которого он не дойдет, само собой, не дойдет, ведь ему, чтобы дойти, понадобится куда больше времени, чем Филеасу Фоггу, больше слонов, больше саней под парусами, быстроходных, натертых еловым воском, больше очумевших от предельной скорости поездов, которые бесстрашно проносятся по сломанному мосту над пропастью, вот почему Телониус Монк путешествует на свой лад, попеременно опираясь то на одну, то па другую ногу, не двигаясь с места, покачиваясь на мостике своего «Пекода», вставшего на якорь в этом концертном зале, но-каждым движением пальцев Монк стремится завоевать сантиметр или тысячи милей, оставаясь по-прежнему недвижным, почти настороженным, он набирает дымовым сектантом, отказываясь при этом двигаться вперед и дойти до края крышки рояля; но вот его рука оставляет эту крышку, Телониус, точно медведь, медленно разворачивается, и теперь может случится все что угодно, потому что теперь у него нет точки опоры, и он невесомо парит над ритмом, в котором Чарльз Роуз бросает свои последние мазки, великолепные и длинные мазки лиловым и красным, а мы ощущаем пустоту, образованную Телониусом, покинувшим рояль, мы слышим нескончаемую диастолу единого огромного сердца, в котором пульсируют наша общая кровь, но в это мгновенье его другая рука касается рояля, медведь, дружелюбно покачиваясь, возвращается с облачка за облачком к клавишам, смотрит на них, точно видит впервые в жизни, пальцы