Голое кино

Когда зритель хочет правды, он хочет себя, своей прозрачности. Означает ли это ожидание зрителем правды желанием знать, как выглядит его небытие? А выглядит оно всегда максимально безлико, поскольку небытие многообразно. Так выглядит внезапное исчезновение человека – блекло и провально. Но именно с места исчезновения человека начинает течь время, течь в разные стороны, как и положено ему. А если зритель пожелает одновременности своего возвращения вместе со своим исчезновением? Допустим, человека, зрителя уже нет. И в то же время он вернулся, если зритель желает бытия, как возвращения после исчезновения. Человека нет, он возвращается, чтобы снова не быть – так он пульсирует, обнажая свое рождение. Зритель, в таком случае, говорит о возможности своего появления, когда и где угодно. Но, чтобы возможность оставалась возможностью, ей надо не проявляться. Зрителю, персонажу надо не появляться вообще, чтобы он мог появиться, где угодно. Зритель, оказавшись на грани появления-пропажи точно фиксирует среду, зритель оказывается человеком передающим довольно точно состояние жизни вокруг. Если зритель хочет точности вокруг себя, ему надо исчезнуть, исчезнуть, как зрителю, и как персонажу и транслировать то, что его окружает, то, что окружает его исчезновение. Зрителю надо одновременно исчезнуть и фиксировать пропажу себя, чтоб было понятно, где он находился. В таком случае, зритель производит кино самостоятельно, как постоянную возможность кино, означающую возможность жизни.