608

Спускаясь по серой дороге, где снег у кромки сливается с желтым песком, превращаясь в грязное месиво, заледеневшее за ночь, он все еще чувствовал запах пожара, слез и обессиленного крика, – крика женщин, выпрыгивающих из окон с тяжелыми ставнями в одних пижамах, а иногда и без них, и разбивающих головы о поленья, заготовленные для дров; крика детей, ступавших по раскаленным углям и плавящемуся битому стеклу, что пятки уже более растерзаны, нежели их растерзал зверь, - это запах крика и боли - ароматизированное немое кино. Это был запах болотной воды, которую черпали ложками и консервными банками, и запах священника, молящегося в своей неприступной берлоге. Потом был запах обгоревших деревьев и тел, запах был сладким, потому что в ту пору питались лишь картофельными очистками и корой, из них же заваривали напиток, кому-то везло на жирное мясо крыс и выдр – за них можно было быть съеденным самому, отбросив душу в жаркой схватке за пищу. Это был запах сырых землянок, чьи внутренние стенки покрылись желтой плесенью, а в пол засасывает ноги, как в трясину. Это был запах болезни, которая пожирает нежную кожу гнилью и волдырями. Он был еще совсем мал, но взросл и умен, хотя скрывал свое знание за светлостью и чистотою своей материи, материи из которой состояли его тело и дух – прекрасные и невинные. Великолепные арийские брови, густые, наполненные мудростью, слегка наросшие на переносицу и обнаженные искренние и добрые голубые глаза. Белая шелковая кожа, по которой изредка скатывались капельки детского пота, как роса, покидая лист ароматного клевера, падает, впоследствии, в трупный чернозем, удобряя его. Мышцы юноши, не мальчика, напрягаются, подергиваясь на его теле при любом действии: вот он лезет в дом на дереве, подтягиваясь на толстой ветке, а вот переплывает реку, а вот поднимает с земли предмет.